Ансамбль современной академической музыки InterText существует в Екатеринбурге уже 13 лет, и за это время он стал самым авторитетным и живым ансамблем современной музыки на Урале.
В январе ансамбль выступил на фестивале «Неделя современной музыки» в московском зале «Зарядье». По итогам этих гастролей редактор ПИЧ Владимир Печетов взял интервью у Алины Ежаковой — концертирующей пианистки, руководителя ансамбля InterText, создателя импровизационного коллектива «царапина».
В январе ансамбль выступил на фестивале «Неделя современной музыки» в московском зале «Зарядье». По итогам этих гастролей редактор ПИЧ Владимир Печетов взял интервью у Алины Ежаковой — концертирующей пианистки, руководителя ансамбля InterText, создателя импровизационного коллектива «царапина».
Как и кем создавался ансамбль?
InterText изначально был создан как ансамбль при консерватории, чтобы исполнять сочинения молодых композиторов-студентов. Идея была Ольги Владимировны Викторовой — композитора, педагога, члена Союза композиторов России. Тогда она была профессором консерватории. Реализовали создание композиторы Дима Ремезов и Даша Звездина. Позже подключилась Аня Светлакова, и они стали курировать втроем. Ребята сделали невероятно много для развития ансамбля и его узнаваемости, но от Димы и экс-участника ансамбля композитора Антона Изгагина я часто слышала об их усталости: в нашем городе приходится бороться за слушателя и иногда как будто даже со слушателем (Это шутка!). Отчасти
я их понимаю. И понимаю, почему в то время они решили двигаться дальше. Порой Антон спрашивает —
а InterText еще существует?
я их понимаю. И понимаю, почему в то время они решили двигаться дальше. Порой Антон спрашивает —
а InterText еще существует?
Мне кажется, поначалу ребята хотели укорениться в консерватории, может быть, чтобы была создана кафедра современного исполнительства. Но им в итоге отказали даже в том, чтобы у ансамбля был кабинет для репетиций. Пока в консерватории работала Ольга Владимировна, мы что-то продолжали делать, потом постепенно все сошло на нет. Тогда мы переключились на новую площадку и стали базироваться в Ельцин Центре. Тут работу начали Аня Светлакова и Дина Сорокина, экс-директор Музея Б. Н. Ельцина. Потом ансамбль ушел и из Ельцин Центра — концертный цикл «Новая музыка в Зале Свободы» был закрыт в 2024 году.
Однажды мы ездили в Москву с концертом в ГЦСИ. Смешно, что сейчас тренд на 2016 год — а мы реально были там в 2016-м. В пространстве, в котором мы играли, некуда было уйти со сцены. Это даже была не сцена, а просто какой-то выставочный зал. Рядом с залом располагалась какая-то каморка для швабр. В той поездке на мне был минимум задач, и я просто сидела весь концерт в этой каморке.
Мы были очень голодные, я что-то жевала... Какие-то орешки…
Однажды мы ездили в Москву с концертом в ГЦСИ. Смешно, что сейчас тренд на 2016 год — а мы реально были там в 2016-м. В пространстве, в котором мы играли, некуда было уйти со сцены. Это даже была не сцена, а просто какой-то выставочный зал. Рядом с залом располагалась какая-то каморка для швабр. В той поездке на мне был минимум задач, и я просто сидела весь концерт в этой каморке.
Мы были очень голодные, я что-то жевала... Какие-то орешки…
Когда ты стала руководить ансамблем?
Наверное, когда Аня уехала в Ульяновск — в 2019 или 2020 году. Сначала она вела дела дистанционно, потом мы поняли, что так не работает.
Помню, я поехала на какие-то семинары от «Студии новой музыки». Всем нужно было представиться, рассказать о себе, а я тогда стеснялась называть себя руководителем. Когда очередь дошла до меня,
я встаю и говорю: «я руковожу ансамблем InterText». Сама думаю: «господи, что ляпнула...» Но как сказала это — поняла, что на самом деле так и есть. Получилось так, что меня никто не назначал. Я помню, потом мы разговаривали с ребятами — они очень естественно это приняли.
Помню, я поехала на какие-то семинары от «Студии новой музыки». Всем нужно было представиться, рассказать о себе, а я тогда стеснялась называть себя руководителем. Когда очередь дошла до меня,
я встаю и говорю: «я руковожу ансамблем InterText». Сама думаю: «господи, что ляпнула...» Но как сказала это — поняла, что на самом деле так и есть. Получилось так, что меня никто не назначал. Я помню, потом мы разговаривали с ребятами — они очень естественно это приняли.
Фото: Лилия Джошкун
Как на жизнь ансамбля повлияли гастроли?
Январская поездка в Москву меня заставила посмотреть на ребят со стороны, новыми глазами. Может, это связано с тем, что мы делали большой перерыв — давненько не играли. На гастролях я поняла, почему для меня ценен этот коллектив, почему столько лет он продолжает жить. Это почти семейные отношения. Мы приходим играть вместе даже не потому, что объединены общей идеей или репертуаром — мы просто рады друг с другом увидеться. Всегда можно позвать в ансамбль кого-то лучше или, скажем, оснащеннее, кто может блестяще справиться с репертуарными задачами, но человеческие отношения как будто стоят на первом месте.
В этом есть и минусы — если есть какой-то кризис, то тебе надо бросить все и решать этот кризис, несмотря ни на что. Чтобы вы вышли на сцену друзьями. Кстати, Ольга Владимировна Викторова была на нашем концерте в «Зарядье». Она оценила уровень: на фоне маститых коллективов мы выглядим достойно. И у нас еще есть огонек, интерес.
Гастроли точно дали новую энергию. В марте и в апреле мы будем работать со Свердловской филармонией — на встречах с композиторами Алексеем Сысоевым и Романом Цыпышевым. Это хорошо, что ансамбль может быть вписан в какой-то контекст. Дальше пока что страшно заглядывать. Все еще не хватает своего места.
В этом есть и минусы — если есть какой-то кризис, то тебе надо бросить все и решать этот кризис, несмотря ни на что. Чтобы вы вышли на сцену друзьями. Кстати, Ольга Владимировна Викторова была на нашем концерте в «Зарядье». Она оценила уровень: на фоне маститых коллективов мы выглядим достойно. И у нас еще есть огонек, интерес.
Гастроли точно дали новую энергию. В марте и в апреле мы будем работать со Свердловской филармонией — на встречах с композиторами Алексеем Сысоевым и Романом Цыпышевым. Это хорошо, что ансамбль может быть вписан в какой-то контекст. Дальше пока что страшно заглядывать. Все еще не хватает своего места.
А свое место есть в планах?
Есть усталость от того, что институциям неинтересна и не нужна новая музыка. Нужно каждый раз доказывать, почему это важно, почему это интересно — хотя уже есть аудитория, которая идет за нами. Когда долго нет концертов, нас спрашивают: где вас можно будет послушать в ближайшее время?
Мы какие-то пока неприкаянные, а гараж снимать уже будто не по статусу. Если кто-то заинтересован,
мы были бы рады долговременному сотрудничеству. Это можно оставить в интервью. [смеется]
Мы какие-то пока неприкаянные, а гараж снимать уже будто не по статусу. Если кто-то заинтересован,
мы были бы рады долговременному сотрудничеству. Это можно оставить в интервью. [смеется]
Кто ваш идеальный слушатель?
Я бы сказала, что это человек ищущий, открытый миру, готовый подумать, поразмыслить, готовый к чему-то непонятному.
Я очень рада, когда приходят люди, вообще никак не связанные с музыкой, с искусством, и остаются
с нами. Как раз потому, что они открыты.
Я очень рада, когда приходят люди, вообще никак не связанные с музыкой, с искусством, и остаются
с нами. Как раз потому, что они открыты.
Фото: Лилия Джошкун
Какой у ансамбля сейчас репертуар?
Это музыка второй половины 20-го и 21-го века. Мы играли много, конечно, разного. Больше современных авторов — причем таких, молоденьких.
Репертуар обширный, но мне бы хотелось, чтобы мы поиграли какую-то классику авангарда. Мне лично этого не хватает. Хотя есть «московский» взгляд, что это уже все сто раз слышали — но у нас ничего не слышали. Можно было бы и поиграть, например, Тристана Мюрая или Эдгара Вареза. Плюс — это какая-то база.
Новые сочинения выбираются всеми, коллективно? Или ты приносишь и говоришь директивно: вот это мы будем играть?
Часто приходится на себя брать роль худрука. Раньше было непонятно, как ансамблю нужно развиваться. Было ощущение, что мы можем слиться с другими коллективами. Хотелось найти выход, обрести свое лицо. Тогда пришлось взять на себя эту функцию. Мне кажется, это было правильное решение. Хотя я всегда открыта предложениям музыкантов, и у нас было много концертов, где я наступала на собственное эстетическое чувство, понимая, что ребятам по какой-то причине важно сыграть то или иное произведение. И я вписывала его или обрамляла тем, что подходило по концепции. В общем, как в любых отношениях: приходится где-то уступать.
Но когда важно вписаться в концепцию, я все-таки как настоящий контроль-фрик, беру все в свои руки. Это удобно, потому что даже если кому-то не нравится, есть по крайней мере один человек, на которого можно все спихнуть.
Репертуар обширный, но мне бы хотелось, чтобы мы поиграли какую-то классику авангарда. Мне лично этого не хватает. Хотя есть «московский» взгляд, что это уже все сто раз слышали — но у нас ничего не слышали. Можно было бы и поиграть, например, Тристана Мюрая или Эдгара Вареза. Плюс — это какая-то база.
Новые сочинения выбираются всеми, коллективно? Или ты приносишь и говоришь директивно: вот это мы будем играть?
Часто приходится на себя брать роль худрука. Раньше было непонятно, как ансамблю нужно развиваться. Было ощущение, что мы можем слиться с другими коллективами. Хотелось найти выход, обрести свое лицо. Тогда пришлось взять на себя эту функцию. Мне кажется, это было правильное решение. Хотя я всегда открыта предложениям музыкантов, и у нас было много концертов, где я наступала на собственное эстетическое чувство, понимая, что ребятам по какой-то причине важно сыграть то или иное произведение. И я вписывала его или обрамляла тем, что подходило по концепции. В общем, как в любых отношениях: приходится где-то уступать.
Но когда важно вписаться в концепцию, я все-таки как настоящий контроль-фрик, беру все в свои руки. Это удобно, потому что даже если кому-то не нравится, есть по крайней мере один человек, на которого можно все спихнуть.
Фото: Лилия Джошкун
Закрываются ли твои потребности как исполнителя тем, что делает ансамбль? Какая степень твоей вовлеченности не как куратора, но как пианистки?
Такие потребности невозможно до конца воплотить в ансамбле. Возможно, мне чего-то не хватает — из-за этого в последние пару лет я стремлюсь немножко отделиться и играть сольно. Еще это связано с неимением площадок, у которых был бы рояль. Или рояль есть — но с ним ничего нельзя делать. Очень берегут. А современные техники исполнения предполагают некую препарацию, вмешательство в устройство инструмента.
Плюс была потребность в том, чтобы заняться импровизацией. И я рада, что удалось обрести это в импровизационном коллективе «царапина».
Плюс была потребность в том, чтобы заняться импровизацией. И я рада, что удалось обрести это в импровизационном коллективе «царапина».
Как появилась «царапина»? Там похожий состав музыкантов, почти как в InterText. Почему появился отдельный коллектив?
Не буду говорить за всех, потому что коллектив создавался двумя людьми, но в моем случае так: мне хотелось чего-то свежего. За «Интертекстом» все-таки история уже в 13 лет. С ним есть вполне определенные ассоциации. Хотелось создать что-то совсем другое, коллектив, в деятельности которого может поучаствовать любой. Тогда еще приезжал Алексей Сысоев — это тоже поспособствовало тому, что появилась «царапина».
Я рада, что в «царапину» приходит все больше людей. Даже ребята из «Интертекста», которым не хватало свободы или импровизации, смогли себя там найти.
InterText — независимый ансамбль?
Меня часто спрашивают: на что вы существуете? какие у вас гонорары? После этого я всегда вижу удивленные лица.
Нам просто нравится этим заниматься. Долгое время мы нисколько не зарабатывали. Сейчас мы можем хотя бы какие-то деньги на музыкантов получить, и все-таки кто-то из музыкантов мне пишет:
«Я отказываюсь, мне не надо, давайте пойдем в кафе на эти деньги или погуляем. Пусть в фонд ансамбля пойдет» [смеется].
В составе есть ребята, скажем, из большого оркестра, которые много лет в институциях. Они уже сыты по горло определенными слоями исторической музыки. Приходят со словами: дайте что-нибудь другое поиграть уже. Они голодные до этого. Не новой, но другой музыки. «Интертекст» может это дать.
Я рада, что в «царапину» приходит все больше людей. Даже ребята из «Интертекста», которым не хватало свободы или импровизации, смогли себя там найти.
InterText — независимый ансамбль?
Меня часто спрашивают: на что вы существуете? какие у вас гонорары? После этого я всегда вижу удивленные лица.
Нам просто нравится этим заниматься. Долгое время мы нисколько не зарабатывали. Сейчас мы можем хотя бы какие-то деньги на музыкантов получить, и все-таки кто-то из музыкантов мне пишет:
«Я отказываюсь, мне не надо, давайте пойдем в кафе на эти деньги или погуляем. Пусть в фонд ансамбля пойдет» [смеется].
В составе есть ребята, скажем, из большого оркестра, которые много лет в институциях. Они уже сыты по горло определенными слоями исторической музыки. Приходят со словами: дайте что-нибудь другое поиграть уже. Они голодные до этого. Не новой, но другой музыки. «Интертекст» может это дать.
Есть ли желание расширять ансамбль?
Конечно, всегда есть. Мне нравится наша мобильность, что мы можем быть маленькими, можем быть большими. Но всегда есть также тревога, что я ничего не могу пообещать: нет фонда, нет постоянной зарплаты. У меня тоже нет зарплаты как у руководителя, СММщика и так далее.
Всегда можно было бы уехать, конечно. У меня и такие мысли были. Но как мне говорил Владимир Григорьевич Тарнопольский: надо тут, в Екатеринбурге делать.
Конечно, всегда есть. Мне нравится наша мобильность, что мы можем быть маленькими, можем быть большими. Но всегда есть также тревога, что я ничего не могу пообещать: нет фонда, нет постоянной зарплаты. У меня тоже нет зарплаты как у руководителя, СММщика и так далее.
Всегда можно было бы уехать, конечно. У меня и такие мысли были. Но как мне говорил Владимир Григорьевич Тарнопольский: надо тут, в Екатеринбурге делать.
