Разговор с танцхудожницей Машей Козулиной

28 июня в Екатеринбурге пройдет танцевальный перформанс horovod. Автор, идейный вдохновитель и главная заводила перформанса — Маша Козулина. Маша — танцхудожница, человек с выдающимся танцевальным образованием и кругозором. Ее предыдущую работу «МЕЧ» вы могли видеть в августе прошлого года на фестивале команды URALRUIN в селе Камышево или в сентябре на казанской театральной площадке MOÑ. Еще вы можете знать Машу как создательницу бренда schtüki — теги на одежде, вручную сшитой Машей, часто появляются в аккаунтах творческой богемы Екатеринбурга (и не только) в запретной сети.

В преддверии horovod’а редактор Владимир Печетов решил поговорить с Машей о начале ее танцпути, любимых «училках», любви к импровизации — и о том, что такое современный танцовщик в самом широком смысле этого слова.

Это — первое в жизни.

Только тремя? Тогда так: Я Маша Козулина.

Нет, просто хореография. Всякие разные танцы. Официально моя специальность — педагог-хореограф. У нас был и академический танец, и классика, и народный, и народно-сценический, и джазовый, и степ, и актерское мастерство, и режиссура, и модерн, и современный танец, и анатомия, и даже стрит, — всякие дисциплины были.

Все детство я занималась в детской филармонии. Однажды к нам пришел ставить номер Сергей Владимирович Смирнов из «Эксцентрик-балета», из Музкомедии. Я тогда была маленькая, лет 12. Меня одну такую мелкую взяли в состав. Тогда это для меня был очень современный танец. У нас скорее был эстрадный, больше джазовый танец в детстве, а у Смирнова были совсем другие композиционные решения. «Эксцентрик-балет» был тогда на пике актуальности. Мне нравилось все, что там было, — и танцовщики, и атмосфера. Смирнов был абсолютным крашем. Это, наверное, было первое впечатление, но неосознанное.

Я никогда не думала, что хочу дальше заниматься танцем, хотя танцевала с шести лет. Это было так: тебя отдали танцевать — и ты ходишь, но истинного желания и любопытства нет. Помню хорошо, что в 10 классе что-то произошло, и я поняла, что мне вообще-то это любопытно. Мне захотелось принести что-то Наталье Валерьевне Лысцовой, моему педагогу по современному танцу. Хотелось ей довериться. Я нарезала и принесла на диске несколько балетов Каролин Карлсон, это такая французская постмодерн-танцовщица 70-х — 80-х. Сейчас это какие-то простые вещи — но в подростковом возрасте было по-другому: ты сам до этого дошел, по-другому начал на это смотреть, действительно заинтересовался этим. В следующий раз я шла на занятия совсем по-другому, с настоящим интересом. Танец действительно мне открылся, и я, не сильно контролируемо для себя, подумала, что мне бы хотелось этим заниматься.

Когда я приехала поступать в Петербург, я пришла на спектакль будущей моей учительницы, моего педагога по современному танцу.

Ну, она училка, если честно. Татьяна Сергеевна Тарабанова. Я пришла к ней на спектакль, он назывался «Кукушки». Там было чистое хулиганство, конечно, и настоящий современный танец. Постановка, по-моему, Алисы Панченко, такой петербургской пластической режиссерки. Там было очень весело, и мне было так круто осознавать, что это, возможно, будущая моя училка.

На следующий день была консультация — просто танцевальный класс. Я пришла без формы, босиком, попросила у подруги какой-то купальник. Классичка (педагог по классическому танцу — прим. ред.) — Альфия Фаатовна Гареева — очень внимательно сначала на меня посмотрела. А потом сразу прониклась.

Мне всегда нравилось работать босиком — меня за это ругали, потому что у тебя же обязательно должна быть балетная обувь. Когда стала понаглее, я всегда разувалась. Просто мне было удобно.

Это зависит от того, где ты занимаешься танцем. Одно дело ты в труппе, другое — на фрилансе. Или в маленьком театре. Или держишь свою труппу. Есть очень много современного танца. Это скорее про современного танцовщика вообще. Современный танцовщик — в смысле современного человека — по-другому вступает в отношения со своим телом, более бережно. Даже у артиста балета сейчас более заботливое отношение к телу. Разница скорее в специфике движения. В современном танце ты работаешь по-другому чисто физически. Твое тело мультифункционально. Ты работаешь с расслаблением, с моментом, с пространством. Не всегда мышечный корсет, который тренируется в балетном театре, может быть тебе в помощь.

Наверное, круто рассуждать, когда ты везде побывал. Я могу но просто на опыте смотрения и пробования привести критерии хорошего танцовщика — для меня. Хороший танцовщик — это человек с открытой головой, большой интеллектуал, большой смельчак. Он за многовариантность, он имеет большой эмоциональный багаж. Это не только природа, а, конечно, еще культурный слой и насмотренность. Стоит быть не только быть танцовщиком — как это сказать? исполнителем, — но всегда быть в диалоге, быть создателем, тем, кто может предложить, поспорить.

Хороший танцовщик — чуткий танцовщик, как к другим, так и к себе, знающий свое тело и вечно любопытный. Тот, который много учится и пробует разное, несмотря на опыт и статус. Танцовщик в возрасте — это вообще самое крутое. Это великолепно, если поддерживается. Это мудрое тело, опытное тело.

Так получалось, что спорь — не спорь с этим, а просто мне это шло. Когда учишься, тебе все говорят: знаешь, нужно нормально идти в труппу танцевать или свое дело создавать, а педагоги — это же те, кто остался. Это есть везде в творческих кругах, ты живешь с этой парадигмой, а потом начинаешь спорить — извините, все мое обучение строилось вокруг невероятных педагогов. Мне очень интересно за ними наблюдать; это великолепные танцовщики, а как они выстраивают процесс — это просто потрясающе. Как сделать, как предложить, — а не просто поставить танец волей, сверху.

Через педагогику со мной много всего произошло — и принципы, и вообще разбирательство в своем теле. Что нравится, что работает. Это всегда так: я разбираюсь сама, и мне всегда любопытно кого-то научить. Я это дело люблю.

Всегда любопытнее посмотреть, как ты сможешь настроить свою чуткость на то, чтобы что-то уловить, дать чему-то ускользнуть. Ты учишься наблюдать. Мне нравится давать волю чему-то — что может произойти без твоего вмешательства. Иногда просто чуть-чуть подсыпать и посмотреть, что произойдет. Может, ты разубедишься в том, что придумал — можешь сам с собой поспорить.

Вообще мне нравится относиться к танцу не так, что ты пришел, потанцевал в зале и все — как на работу сходил. Это другой виток любопытства к танцу, потому что для меня он перестал быть работой, дисциплиной. Он проник во все, и ты от него не устаешь, потому что все стало намного шире. Вот тебе и танец. Все соединяется.

Поначалу это было сложно — да и незачем. Просто не было четкого приглашения к импровизации. Во времена учебы было больше технических задач, и техника была мощным монументом.

Классный опыт с импровизацией начался, когда я вернулась в Екатеринбург и пришла на прослушивание в коллектив «MINOGA», к Илье Манылову. Он, конечно, по-хорошему крейзи. «Минога» — это было такое танцевальное объединение из разных людей. И танцовщики, и нетанцовщики вообще всех профессий — просто любопытствующие люди. Разные неконвенциальные тела. Это все очень круто работало. В «Миноге» я много работала с импровизацией, предлагая свои методы — что знала тогда, то и предлагала. Но это было любопытно. Тем, что у меня уже было, я могла спокойно пользоваться. Не сказала бы, что «Минога» была абсолютно моим местом — но тогда это было мне очень нужно. До этого был период, когда я нигде не могла найти себе места, а здесь мне показалось, что это хороший путь. Мы много занимались импровизационными задачами, и этот скилл я нашла в себе и потихоньку стала развивать.

Еще у меня был долгий заход про изучение города. Я стала искать для себя островки смелости. Гуляла по городу и, если меня заставало желание прямо сейчас что-то попробовать, я это делала. Было непонятно, чем руководствоваться — наверное, просто смелостью остановиться и потанцевать. Иногда притягивало какое-то место — ты танцуешь там и тем самым тегаешь пространство, как граффитист. Меня эта идея какое-то время очень поддерживала. Эти вылазки много мне дали для того, чтобы начать что-то делать. У тебя нет ни времени, ничего другого, а есть только момент, который ты пытаешься поймать. Это стало моей практикой. Распаковывались новые знания, на которые раньше ты не обращал внимания. И начали появляться люди, которые тоже работают в этом поле — например, ребята из «СДВИГа», студии перформативных искусств из Петербурга, люди, которые очень меня вдохновляют. Антон Вдовиченко, Аня Кравченко, Камиль Мустафаев и Мария Шешукова.

Это всегда продолжение. Невозможно так: раз и все, теперь буду думать по-другому. Вообще я тормоз — но, видимо, настолько, сколько нужно. Если бы много всего не случилось, не получился бы и «хоровод». Набралась и смелость, и скиллы, в которых ты утвердился. Чувствую, что сейчас хочется это делать. И оно действительно случается, и люди находятся тоже. Этому приходит время.

«хоровод» — что он такое вообще? Сейчас мне хочется быть рядышком с моими людьми. Культивировать любовь и поддержку для тех, кто появился и живет рядом. Это единственное, что сейчас можно делать с тем, что происходит вокруг. «хоровод» — это место, где можно провести кого-то за ручку и смело сделать что-то вместе. Это коллективность — но не такая, что вы цепляетесь друг за друга. Вы много можете друг другу предложить, вы не следуете за кем-то одним, вы замечаете людей рядом. У меня появились такие люди, друзья. Каждый что-то вкладывает, и из этого получается «хоровод». На самом деле, это посвящение моим друзьям.