Разговор с Хосе Коломе

Дирижер Хосе Коломе приехал в Екатеринбург из Испании на прошлой неделе. Уже завтра вместе с оркестром «B-A-C-H» он сыграет на Летней эстраде Литературного квартала концерт «С испанским акцентом» — шутя, что как уроженец юга Испании он и на испанском языке говорит с акцентом.

Редактор ПИЧ Владимир Печетов встретился с дирижером, чтобы поговорить о концерте, но беседа вышла на совершенно другой уровень. В разговоре маэстро поделился мыслями о современном подходе к искусству, умении слушать, своих предпочтениях в современной и классической музыке — а еще о любви к Екатеринбургу и русской культуре.

Я знаю, что это не первый ваш визит в Россию. Вы впервые в Екатеринбурге?

Да, я в первый раз в Екатеринбурге. Я приезжал в Россию в прошлом году — и это был потрясающий опыт. Все, что мне говорили о стране, о культуре — правда. Даже лучше, чем я думал, потому что я не представлял, сколько людей вовлечены в культуру, в литературу, музыку. Не только профессиональные музыканты, но и обычная публика — все очень заинтересованы в культуре. И старшее поколение, многие люди разных возрастов. Люди знают стихотворения наизусть, много читают о литературе, а еще хорошо разбираются в русской музыке. Это очень интересно для меня как для иностранца, потому что этого не происходит в моей стране.

В современной России есть сильное сообщество музыкантов, композиторов, пишущих музыку. Концерт 28 июля заявлен как концерт испанской и русской музыки. Вы включили в программу только классические сочинения или работы современных композиторов тоже?

Мы, испанцы, очень любим искусство, музыку, но про современное искусство и современных композиторов люди говорят примерно так: эй, подождите, а вы кто? что вы делаете?
Мы любим современное искусство, но всегда относимся к нему настороженно. Мы люди классического склада и восхищаемся дирижерами и солистами, которые исполняют классические сочинения. Испанцы предпочтут послушать Струнный концерт Чайковского, а не, например, Шостаковича. Я говорю даже не про композиторов нынешнего авангарда, а о Шостаковиче, который работал в середине XX века. Говорят: «О, это слишком современно — но подождите-ка, мне нравится!»
Я думаю, вообще мы очень открытые люди. В Испании сочетаются три культуры — еврейская, мавританская и христианская. Такое сожительство очень интересно влияет на то, как мы принимаем современную музыку. Например, музыка Губайдулиной — она потрясающая, и многие люди ценят ее. Это меня удивляет, потому что у нас нет большой истории консерваторий, композиторских школ в той степени, в которой я нахожу это здесь, в России.

Вы сами предпочитаете классическую или современную музыку?

По-разному. Я учился у музыкантов академического склада; моим первым инструментом был тромбон. Я начал учебу как классический тромбонист — а вообще-то на тромбоне можно играть и джаз, и современную музыку.
Мне всегда нравилось быть эклектичным. Нравится дирижировать в немецкой или французской традиции — бетховенской, моцартовской, баховской. Это наш долг и наша судьба как классических музыкантов. Но в то же время мне интересно, что могут сказать композиторы сегодня. Я хотел бы разбираться, что происходит сейчас.
Выбор для меня сложен, потому что я люблю расшифровывать новые способы письма, исполнения, слушания. В наши дни новое — больше, чем электронная музыка; новое — это и про способы коммуникации.
Я хотел бы хорошо дирижировать разной музыкой. Но должен признать, что аудитория всегда более консервативна, чем профессиональные музыканты. Думаю, что дело в любопытстве. Если ты достаточно любознателен, то ты хочешь знать, что происходит сейчас. Я же хочу знать, что ты чувствуешь и думаешь сейчас, а не что люди думали сто лет назад.

Иногда реальность не так красива, какой может быть рисунок. Я нарисую мост, и в моем воображении он будет идеален. Каждый человек видит свой собственный мост. Но если я нарисую современный мост с машинами — это близко к фотографии, и люди скажут: я предпочту фотографию или реальность, чем искусство. Иногда людям дискомфортно ответить, нравится ли им наша реальность или нет. Мотив из Пятой симфонии Бетховена в свое время был отражением стука в дверь, — но никто не стучит в дверь в наши дни. У нас есть звонок домофона или трансляция на экране. Так что, может быть, современные люди не готовы встретиться с реальностью. Это касается даже новостей: окей, я хочу прочитать новости, но не буду читать про экономику.

Искусство — это про наше время. Я думаю, оно не столько про интерес, но про любознательность, когда ты увлечен, как кошка. Ты не всегда находишь что-то приятное. Тебе просто интересно. Тебе хочется открытия, но что ты откроешь? Неизвестно. Будь готов открыть красоту или что-то, что не так красиво, как ты думал. Наше образование консервативно: в нем красота — это хорошо, а что-то новое — подозрительно. Я так не считаю.

Расскажите подробнее о концерте 28 июля. Из всех композиторов, которых вы исполните, я знаю только имя Исаака Альбениса. Простите, я не совсем знаком с испанской музыкальной культурой.

Не переживайте — в этом и суть. Я бы хотел, чтобы на концерте были такие люди, как вы.
Концерт называется «С испанским акцентом». Такая игра слов очень интересна, потому что я не из Мадрида или Барселоны, я с юга Испании — и у меня есть сильный акцент, когда я говорю по-испански. В музыке, которую мы исполним, он тоже будет заметен.
Когда представляют мою страну, думают о фламенко, корриде. О футболе, конечно же. Все это приходит с юга. Многие композиторы со всей страны обращают взгляд на мой регион, на Андалусию, на Севилью, когда пишут музыку. Например, Альбенис, о котором вы говорите, написал пьесу «Севилья» — про мой родной город. Он никогда не был там. Это очень смешно, потому что Альбенис говорил: «Я путешествовал по всей стране, когда был молод. Я был в Севилье, конечно». Но это неправда, он лукавил.
Севилья расположена между Средиземным морем и Атлантическим океаном. Очень интересный каталонский композитор Эдуард Толдра написал пьесу «Vitas al mar» — «Виды на море». В нашем концерте это одна из немногих работ, в оригинале написанных для струнного оркестра. Музыкальная традиция в Испании — опера или оперетта, но не симфония. У нас нет столько хороших работ для симфонического оркестра, как у русских композиторов.

В концерте будет музыка Мануэля де Фалья, он известный испанский композитор. Мы празднуем 150-летие его рождения и исполняем «Танец огня» из балета «Любовь-волшебница». Это цыганский танец из Гранады, де Фалья жил там. В Гранаде бывает очень холодно (попробуйте представить это!), поэтому цыгане разжигали костры и пели вокруг них, взывая к духам. Мануэль де Фалья слушал это и написал пьесу. С ним в одном поколении жил уроженец Севильи, Хоакин Турина. Он сочинил «La oración del Torero» — «Молитву тореадора». Это такая маленькая открытка, в оригинале написанная для ансамбля четырех лютен. Это очень странный состав, и даже испанцы спрашивали: «Эй, Хоакин Турина, почему ты написал эту пьесу для лютневого квартета? Перепиши ее для струнного квартета». Он отвечал: «Ладно, хорошо, я аранжирую ее для струнных». Пьеса про контраст — коррида очень шумное место, но там всегда есть место для тихой молитвы тореадора. Прежде чем он выйдет на бой с быком.
Мы будем играть интермеццо из оперетты «Свадьба Луиса Алонсо» Херонимо Хименеса — это смешно, потому что оперетта практически неизвестна современным людям, но интермеццо исполняется повсеместно. Это микс из малагеньи, то есть ритма фламенко, и ритмов сапатеадо — танца, где ритм выстукивается стопами ног. Очень яркая музыка, очень взрывная. Еще будет красивейший испанский танец «Suspiros de España». Все думают, что это «Вздохи Испании» — поэтичная музыка, некий роман. Но по существу это маленький тортик, бизе; «Suspiro» — потому что сделан из воздушного крема. Я очень люблю, как в таких мельчайших вещах мы находим вдохновение.

Еще в концерте будут два цикла вариаций русских композиторов — Аренского и Глазунова.

Почему они, а не Чайковский, или Мусоргский, или Римский-Корсаков? Все их знают, эти композиторы известны по всему миру, а мне хотелось показать, что я по-настоящему люблю «russkaya dusha». Еще эти циклы вариаций — два сочинения, которые изначально написаны для струнного оркестра, в отличие от испанской музыки, 90% которой аранжировал я сам.
Я очень люблю выдумку, с которой Аренский подошел к теме Чайковского, — он сделал на нее свои вариации. В этом же жанре вариаций Глазунов сделал нечто совершенно другое. Потрясающе, как русские люди обращаются с музыкой. В русской музыке есть баланс между академичностью и вдохновением. В Испании многие люди идут в основном от сердца, поэтому этот баланс меня как иностранца очень вдохновляет.

Вам нравится работать с оркестром «B-A-C-H»?

Это чудесный опыт для меня. Огромная честь и удовольствие работать с такими фантастическими музыкантами. Это хорошо известный оркестр с большой историей. Я предложил им эту программу, и они ответили «да». Хочу поблагодарить директора оркестра Анну Баловину — она поверила в то, чтó мы можем предложить городу вместе с оркестром.
Я очень уважаю российских музыкантов. В Испании есть много хороших музыкантов, но уровень наших оркестров сразу же возрастает, когда в составе появляется музыкант из России. Я был счастлив аранжировать программу для этого оркестра.

Как дирижер я не навязываю свою точку зрения, но смотрю, что происходит вокруг. Если скрипач или виолончелист играет соло иначе, чем представлял себе я, исполнение всегда будет богаче, особенно в испанской музыке. Когда дело касается русского репертуара, музыканты всегда управляют исполнением сами. Они говорят: надо вот так, — и я следую за ними.

Вы как испанец не вносите свою интерпретацию в исполнение русской музыки? Так же, как доверяете российским музыкантам играть испанскую музыку по-своему.

Чем больше людей в России я встречаю, тем больше убеждаюсь, что музыка — это универсальный язык. Разные точки зрения часто касаются всего лишь техники. Есть tempo giusto («верный темп», музыкальный термин — прим. ред.), например, allegro moderato — сколько в нем будет allegro, сколько moderato? Когда ты в правильном зале, с настоящими музыкантами, в нужном настроении — тогда исполнение случается.
Конечно, у меня есть моя идея, мои критерии. Но это всего лишь моя точка зрения. Идеальная интерпретация для меня — это позволить музыкантов сказать что-то еще, и тем самым взрастить разные взгляды. Это всегда лучше, и аудитория воспримет исполнение лучше, чем если оно будет сосредоточено вокруг одной точки зрения. Дирижер всего один, а каждый музыкант в оркестре сфокусирован на своей партии. У меня есть генеральный план, но музыканты находят маленькие детали, которые сделают работу более интересной, чем могу почувствовать я.

Вы дирижер совсем не авторитарного склада, как Мравинский или Тосканини.

Когда-то такой подход работал. Эти люди — настоящее определение слова маэстро. В наши дни, я думаю, это не может работать правильно. Мой любимый дирижер сегодня — это Валерий Гергиев. Он авторитарен, но в то же время он знает, когда дать свободу музыкантам. Он всегда рискует. С музыкой в наши дни так — каждый может дирижировать симфонией Бетховена, и в большинстве случаев это будет скучно. Но Гергиев всегда рискует. Почему? Потому что доверяет музыкантам, а они доверяют дирижеру. Я пытаюсь найти этот баланс. Это как любовь — либо она есть в воздухе, либо ее нет.
Я люблю Тосканини и я люблю Мравинского, но в наши дни коммуникация между людьми изменилась. Я люблю их записи так же, как поход в музей, — чтобы увидеть идеальное, эталонное произведение искусства.

Мы должны признать, что эти записи сделаны филигранно. Маленькие детали, которые выигрывались музыкантами тогда, точность, слаженность — мы не сможем найти этого у большинства современных оркестров и в современных записях.

Это правда так. Но времена изменились. Сколько у них было времени, чтобы подготовить запись? Сейчас у нас есть всего три-четыре дня перед концертом.
Записи тех лет стали референсом для нас, большой помощью. Например, для меня идеальная запись бетховенской Пятой — Карлос Клайбер и Венский филармонический оркестр. Но я не могу сделать того же, потому что оно уже сделано. Что я могу сделать, так это найти новый путь. Это возможно, поскольку существует Гергиев, и он доказывает, что другой путь существует.
Как артист я должен понимать наше время: как донести бетховенскую Пятую до зрителя из сегодня. На днях я был в православном храме — и был потрясен церковным языком, я думаю, это какой-то старый русский. В нем есть выражения, которые вы уже не используете, но можете понять. В этом суть касательно старых музыкальных записей — ты понимаешь их музыкальный язык, но если хочешь сказать что-то сегодня, скорее всего, будешь использовать другие слова.

Что больше всего понравилось вам в Екатеринбурге за эти дни?

Большой сюрприз для меня — это чистота города. Он очень чистый. Впечатлили парки. На юге Испании, откуда я родом, природа несколько суше. Зелень растений здесь очень красива, и теперь я понимаю, почему вы так любите природу — здесь ее легко любить. Очень понравилась тишина. Даже дети в парках не кричат, когда играют, в отличие от испанских. Очень понравился контраст между современными и старинными зданиями — возможно, так же, как мне одновременно нравится консервативная и авангардная музыка.

У нас в Севилье есть только оперный театр и симфонический зал. Это все. У вас есть и то, и то, и театр музыкальной комедии, и драматический театр, и детская филармония — вау! Это потрясающе. Мы любим музыку в моей стране, но очень узко. Например, концерты, предназначенные для детей, могут пройти в городе всего дважды в год, когда их туда кто-то привезет. У вас же — гигантское предложение, значит, люди ходят во все эти места.

Есть много причин, почему я полюбил Екатеринбург. В Европе совершенно другое представление о России: что здесь холодно, нет фруктов, нет улыбок. Я увидел, что люди здесь очень теплые, хотя, конечно, они не распахнут тебе двери сразу же после знакомства. Еще в России широкий выбор самой разной еды — для меня это значит, что Россия очень открыта разным культурам. Это мне очень нравится в том числе в Екатеринбурге. Это город между Европой и Азией. Сразу два континента — это очень круто.

Какие у вас были ощущения, когда вы планировали поездку в Россию?

Как артисты мы должны быть храбрыми, чтобы открыто говорить, что мы думаем. Это не преступление — сказать: «Я люблю Россию, люблю ее культуру и хочу изучать ее и делиться ею». Почему я должен следовать чьим-то решениям о том, что хорошо, а что плохо? Я хочу узнать это сам. Все, что мне удалось узнать, находясь России, — это гораздо, гораздо лучше, чем говорят газеты и политики.
Я очень грущу, что сложилась такая ситуация. Например, в Испании мы очень ценим не только российских композиторов, но и музыкантов — и очень печально, что мы не можем пригласить их к нам. Или можем, но с большими трудностями.
Никто не должен говорить: ты не можешь делать того и сего и не должен смотреть туда или сюда. Почему? Мы хотим расширять диалог. Я думаю, мой приезд совпал с очень хорошим временем, потому что я бы хотел сказать так громко, как могу, всему оркестру: мы вместе. Мы вместе, и музыка стоит над нами и над всем, что происходит.

Я очень рад быть здесь, рад понимать, что вы мыслите так же, как люди в Европе. Что в этом безумном мире есть люди, которые говорят: окей, стоп. Давайте немного посидим. Давайте выпьем чашку кофе. Давайте послушаем вместе хорошую музыку. Это дает мне надежду двигаться дальше.