Почему Мэтт Дэймон оказался идеальным Одиссеем, чего не хватило в образе Цирцеи и о чём на самом деле рассказывает фильм — делится кинообозреватель Елена Родионова в большой рецензии для ПИЧ.
Текст содержит спойлеры.
Самый ожидаемый фильм года наконец вышел в прокат. За дебютный уик-энд картина собрала более 264 миллионов долларов — сумму, превысившую заявленный производственный бюджет в 250 миллионов.
Кристофер Нолан не стал переносить поэму Гомера на экран буквально. Одной из стартовых точек для него стал перевод «Одиссеи», сделанный Эмили Уилсон, первая строка которого звучит так: «Расскажи мне о сложном человеке». Греческое слово polytropos раньше переводили как «многоопытный», «хитроумный» или «изворотливый». Уилсон выбрала слово complicated — «сложный», «непростой». И именно таким Нолан показывает своего Одиссея.
Перед нами человек, чья главная сила одновременно становится его проклятием. Он умеет находить выход из невозможных ситуаций, но каждое спасительное решение в итоге приводит к новым потерям. Его величайшее изобретение — троянский конь помогает грекам победить, но становится причиной разрушения целой цивилизации. В этом смысле «Одиссея» неожиданно продолжает главную тему «Оппенгеймера»: если человек способен что-то создать, это ещё не означает, что он должен это делать.
Эпос о возвращении Одиссея сложился спустя несколько столетий после предполагаемого времени Троянской войны и долго существовал в форме песен и устных сказаний. История неизбежно менялась, обрастала подробностями и превращала человека в легенду. Эту приукрашенность Нолан подчёркивает в разговоре Одиссея с Синоном — героем, которого нет в гомеровской «Одиссее», но который известен по другим античным источникам как участник обмана с троянским конём.
Возникает вопрос: действительно ли всё происходило именно так? Или перед нами рассказ человека, который единственный выжил и теперь сам создаёт собственный миф? Возможно, великаны, колдуньи и чудовища это не только реальные опасности, но и способ Одиссея объяснить гибель своих людей и снять с себя часть ответственности.
Мэтт Дэймон будто был рождён для этой роли. Его Одиссей выглядит как самый обычный мужчина, такой «сосед» есть почти у каждого. Уставший, упрямый, не всегда приятный. Именно эта внешняя обыкновенность делает его путешествие убедительным: перед нами не полубог.
Том Холланд в роли Телемаха тоже оказывается точным выбором. Сам актер говорил в интервью, что для него это последняя возможность сыграть юношу.
Отдельного внимания заслуживают женские персонажи. Лупита Нионго играет сразу двух сестёр-близняшек: Елену и Клитемнестру. Елена возвращается к Менелаю с обезображенным лицом. Нолан не даёт прямого ответа, откуда появился шрам, но подразумевает, что его мог оставить сам муж — из мести за войну или из желания сделать так, чтобы Елену больше никто не смог у него отнять. «Лицо, отправившее в море тысячу кораблей», становится лицом, на котором война оставила свой след.
Клитемнестра, в свою очередь, предаёт и убивает Агамемнона. Но Нолан заранее показывает его человеком, готовым идти к цели любыми способами, поэтому поступок жены воспринимается как неизбежная расплата. Через две роли одной актрисы режиссёр будто связывает судьбы сестёр: обе оказываются заложницами амбиций мужчин, развязавших войну, но каждая отвечает на пережитое по-своему.
Саманту Мортон многие уже называют лучшей экранной Цирцеей. Для меня же этот образ стал одним из главных разочарований фильма. Возможно, потому что после романа Мадлен Миллер «Цирцея» сложно воспринимать эту героиню только как озлобленную колдунью. У Миллер это сложная и одинокая богиня, создавшая Сциллу, прожившая века на острове Ээя и сильно повлиявшая на Одиссея.
У Нолана Цирцея прежде всего видит в незваных гостях жестоких мужчин и превращает их в свиней. Сцена получилась яркой и пугающей, а финальные эпизоды в Трое в каком-то смысле доказывают, что Цирцея была права. Но самому персонажу не хватает объёма.
Зато встречи Одиссея и его команды с чудовищами действительно будоражат воображение. Циклоп Полифем напоминает Бледного человека из «Лабиринта Фавна» Гильермо дель Торо. В обоих случаях страх рождается благодаря физическому присутствию существа в кадре. Поэтому Полифем воспринимается так реалистично, будто сошедший с картины Франциско Гойи «Сатурн, пожирающий своего сына».
Не менее страшными получились лестригоны — гигантские воины в доспехах. Они не коммуницируют и не оставляют героям надежды на спасение, уничтожая два корабля.
«Одиссея» это фильм не только о возвращении домой. Он о сожалении, вине и цене собственной исключительности.
Одиссей преодолевает моря, встречается с чудовищами и спускается в царство мёртвых. Но самым трудным испытанием становится встреча с самим собой — человеком, который однажды придумал гениальный способ победить, а потом всю жизнь пытался вернуться в тот момент, когда ещё можно было принять другое решение.