Разговор с Максимом Игнатовым

Максим Игнатов — актер и режиссер, танцовщик и педагог. Вы могли видеть его в спектаклях «Центра современной драматургии», «Театра Будто» или на театральной площадке бара «Самоцвет», а премьера его режиссерской работы «Полуденница» прошла буквально в июне в «Л52». Ко всему прочему, Максим глухой.

Это не помешало ему ни отучиться в театральном институте, ни стать талантливейшим актером театра и кино, ни заниматься современным танцем. Кто-то из ПИЧателей мог посещать курсы русского жестового языка, которые Максим ведет в Ельцин Центре, а на последней «Уральской Ночи Музыки» он переводил на жестовый язык песни «СмешBand’a», коллектива-хедлайнера фестиваля.

Редактор Владимир Печетов поговорил с Максимом Игнатовым о его любимых ролях, тяге к режиссуре, курсах РЖЯ и, конечно, о «Смешариках».

У тебя гигантский вектор самых разных работ: ты и танцуешь, и спектакли ставишь, и курсы РЖЯ в Ельцин Центре проводишь, и в ЦСД я тебя в спектаклях много раз видел. Хотелось бы поговорить о каждом из этих направлений.

Я знаю, что ты поздно пришел в институт, и в 30 лет только его закончил. Почему так сложилось?

Я расстался с девушкой, с которой встречался в 7 лет. Были планы, свадьба, квартира — но сложилось вот так. Тогда я решил принять предложение от Всероссийского общества глухих: они три года предлагали мне поступить на театральное. Раньше я говорил, что мне это не надо: у меня есть семья и другие заботы, мне дополнительная учеба неинтересна. Но все перевернулось, и я решил воспользоваться шансом.

Не думал, что на поступлении будет так тяжело. Меня принимали через сопротивление, несмотря на то, что я должен был пройти по квотам. Мой будущий мастер не хотел брать меня. Перед третьим туром обычно вызывают на комиссию, чтобы обсудить, позадавать вопросы, узнать, что за человек перед тобой стоит. Меня вызвали и начали уговаривать: ты взрослый парень, тебе уже 26, у тебя ужасная речь. Я тогда реально плохо говорил, но это потому, что я до 26 лет не общался толком нормально. 5 минут говорил — и задыхался. Как в фильме «Убить Билла», когда героиня Умы Турман выходит из комы и разговаривает с пальчиками. Это примерно такая же ситуация.

Передо мной на комиссии сидела педагог по речи. Она мне говорит: я с тобой заниматься вообще не буду, у тебя отвратительная кашеобразная речь. Комиссия думала, что я сольюсь — бюджет ограничен. Жалко было отдавать место непонятно кому, глухому с невнятными данными. Но тем не менее меня взяли на очку. Я настоял на своем.

Каждые полгода в институте вызывают «на ковер». «Ковер» — это обсуждение педагогов со студентами. Меня вызвали, сказали: ты парень хороший, ты работаешь много, но запомни одну вещь — тебя ни в один театр не возьмут. Это меня подстегнуло работать еще больше. Я упахивался в 2–3 раза больше. Ходил дополнительно на занятия к логопеду — с шипящими были проблемы. У меня они и остались, но тем не менее стало гораздо лучше, чем было до поступления.
После окончания первого курса я уже отдыхал на даче с мастером и пил с ним водку, и все было отлично.

Тебе было тяжелее учиться, чем сокурсникам?

Не могу сказать. Однокурсникам я благодарен, потому что они приняли меня. Сначала не понимали, как со мной работать, как разговаривать. Потом все стало супер, они мне всегда помогали, выручали. У меня вообще не было проблем.

Еще до окончания института я увидел объявление, что в «Центре современной драматургии» ищут актера. Я решил попробовать. Это было зимой 2021 года, в постковидное время. Я решил познакомиться с Антоном Бутаковым. Он поговорил со мной, присмотрелся и все-таки взял. С этого момента я и работал, и учился.

Какая у тебя была любимая роль?

У меня их много. Если на релаксе — детский спектакль «Вверх тормашками». Я просто вплетал свои приколы, которые и дети понимали, и взрослые тоже. Я играл разбойника и должен был говорить в зал фразу: «нам нужно для смеси 200 грамм писку и 200 грамм визгу». Но так как я плохо выговаривал «писку» и получалось не очень хорошо, всегда менял на «пищалки» и «визжалки». Иногда я мог в шутку сказать: «немножечко дозы того и сего» или что-то другое. Я мог так упарываться бесконечно долго.

Когда ты ушел из ЦСД?

Год назад. Четыре года там проработал. Это было прекрасное время. Я получил очень большой опыт.

Как я понимаю, тебя больше привлекает кино?

Да, это пока что самая продолжительная часть моей жизни. Раньше я был видеографом, а потом стал сам появляться в кадре. В руках я камеру не держу давно, лет 10, наверное.

Ты сказал, у вас был пластический курс в институте? Это оттуда у тебя любовь к танцу?

До поступления в театральный я всегда считал, что танцы — это для девочек. Мужики не танцуют. Но после поступления в театральный я поменял свое мнение. Встал у станка и понял, как это тяжело, какого это требует большого физического труда. Я начал смотреть на танец по-другому, и он меня увлек. Я стал танцевать.

Не могу считать себя профессиональным танцовщиком, потому что, во-первых, я не заканчивал как танцовщик, а во-вторых, я не занят как танцовщик регулярно. У них же каждый день тренировки.

Расскажи про «Полуденницу» — пластический спектакль, который вы показывали в июне в Л52. Как он появился?

Я иногда взаимодействую с «Театром Будто». Мне давно хотелось попасть к ним, но из-за того, что не мог совместить с театром, я это всё откладывал. Потом познакомился с руководительницей «Будто» Наташей Бриль, она меня приглашала в проекты, а позже предложила поучаствовать в проекте Ольги Цветковой «Колыбельная» [Ольга Цветкова — современный хореограф, режиссер и куратор в области современного танца — прим. ред.]. Мы познакомились с Ольгой. Я ни на что не рассчитывал, думал, просто потанцую, но по факту получил огромный опыт. Ольга рассказала, что у нее есть школа, «Академия нового танца». Я сказал, что не хореограф и не умею ставить. Она ответила: у меня учатся все, тебе будет полезно. Заложила зерно, и я начал думать, почему бы и не поступить. Начал готовиться.

Полноценно мы начали работать над «Полуденницей» с января. Репетировали почти полгода, а 23 июня выпустили спектакль. Полуденница — это мифический персонаж в Древней Руси. Тогда было поверье, что если люди в летнее время задержатся на работе в поле в полдень, то к ним придет полуденница. Полуденница могла приходить в разных обличьях: и девушкой, и старушкой. Если задержался парень, она его заваливала вопросами. Он не отвечал на все вопросы быстро — она его съедала. Если это была девушка, она начинала с ней танцевать. Нужно было вступить с ней в танцевальную схватку и выжить. Если ей встречался ребенок, то она начинала его щекотать и защекотывала до смерти.

Раньше не знали, что такое солнечный удар. Думали, что приходит злой дух, полуденница. Но это первый слой. Второй, на самом деле, про материнство. Это про сепарацию ребенка от матери — это частая история, которую я слышу у многих людей и которая есть и у меня в жизни, в моей семье. Мне хотелось бы про это рассказать. Получилось все совместить: и мистику, фольклор, и человеческую проблему.

Ты выступил в «Полуденнице» как автор идеи, как режиссер. Откуда у тебя тяга к режиссуре? Не все актеры себя в этом находят.

Можешь верить мне или нет, но я только в этом году понял, что все идеи, которые приходят мне в голову, начиная с института и заканчивая работой в театре, — это то, что делает режиссер. Я думал, что это нормально, когда актер или актриса приходит на площадку и режиссер им говорит: давай, показывай. И актер или актриса придумывают, и сочиняют, и предлагают. Оказывается, это не так, и актеры часто выступают просто как инструмент: режиссер им что-то говорит — они это делают.

Я начал беречь свои идеи, аккумулировать их внутри себя. Мы делали спектакль с Димой Павловским — про Раскольникова, «Монолог топора». Идея очень прикольная. Он мне предложил поработать, я согласился. Мы вместе просто накидывали друг другу идеи. Это было очень быстро. Это тоже любимый мой спектакль, в нем есть где разгуляться. Там есть и пластика, и монологи, можно и посмеяться, и поплакать. Ну и, конечно, без моих анекдотов никуда.

Мы показывали «Монолог» в «Самоцвете», всего два раза. Это был не очень хороший сезон: в марте ушел из жизни Николай Коляда, и все двинулись к Коляда-театру, чтобы поддержать его. Это понятно, без проблем. Мы думаем вернуть этот спектакль, но пока непонятно, на какой площадке.

Ты пересекался с Колядой профессионально?

Когда актеры выпускаются из театрального института, их дипломная работа — это спектакль. Мы с Сашей Балыковым, сейчас он худрук Каменск-Уральского театра «Драма Номер Три», всегда работали в тандеме, и он предложил мне поучаствовать в постановке пьесы Николая Коляды «Рогатка». Мы знали, что Коляда никогда не разрешал ставить «Рогатку». Исключением был, например, спектакль Романа Виктюка. А мы — просто студенты — начали ставить.

Мы пригласили на показ Коляду. Думали, что ему не понравится, но он, наоборот, решил взять на свой фестиваль в off-программу. По итогу этот спектакль сняли с дипломной работы, и Николай Владимирович решил перенести его на свою сцену. Он взял «Рогатку» в репертуар. Я играл в коллективе еще год после выпуска.

Когда я брал интервью у Поли Ладиной, мы с ней неожиданно выплыли на тему Коляды. Просто невозможно не затронуть. Видимо, это такое коллективное проживание его смерти, потому что всегда все равно разговор приходит туда.

Как тебя занесло в Ельцин Центр проводить курсы РЖЯ?

В жизни так случается, что одна дверь закрывается, но открывается другая. Я был в поисках дополнительного заработка в театре и решил попробовать научить людей жестовому языку. После поступления в институт я вообще не соприкасался с миром глухих. Больше работал со слышащими, мне это нравилось. Честно сказать, я об этом даже не думал, пока ко мне не обратилась одна девушка — она учила жестовый язык 10 лет и пришла с проблемой: «Я сама жесты использую хорошо, но глухих вообще не понимаю». Попросила дать хотя бы пару-тройку занятий. Я рискнул, попробовал, и спустя месяц она начала прекрасно понимать глухих. Тогда я понял, что у меня получается что-то доносить до людей.

Я начал устраивать свою методику, потому что опыта преподавания у меня нет. Не знаю, как и с чего начинать. Методом проб и ошибок, экспериментов и тыков искал. Спустя два года у меня уже были стабильные занятия, индивидуальные и групповые, а в прошлом году вместе с Таней Кудряшовой и Ольгой Медведевой я пришел в Ельцин Центр с предложением открыть клуб — просто клуб, чтобы могли собираться и глухие, и слышащие люди и вместе разговаривать на жестовом. Мне предложили организовать курсы по жестовому языку, чтобы люди могли ходить и учить. И вот — сейчас занимается уже шестая группа.

Мы проводим занятия каждую субботу. У нас есть три группы по уровню. Каждая всегда подкидывает разные задачи, и я всегда импровизирую. Я бы мог, конечно, просто использовать шаблоны и штамповать занятия, но тогда мне наскучит. Я не хочу забрасывать курсы и постоянно придумываю новое. И игры придумываю, и способы доступно объяснить. Чем проще, тем лучше.

Это достаточно популярный курс. Многие люди интересуются им. Я бы хотел попробовать выучить язык, но ни разу в жизни не соприкасался с глухими. У меня как будто нет острой необходимости говорить на жестовом.

Моя жена ходила во вторую группу, но потом перестала. Это понятно, потому что она работает, у нее свои дела, и она не использует жестовый в жизни. Но если я потеряю слух полностью, тогда ей придется учить язык.

У меня есть друг, у которого и бабушка и дедушка глухонемые. Он с детства владеет жестовым языком.

Они прямо глухонемые или просто глухие?

Мне без разницы, конечно, но многие глухие почему-то обижаются, когда их называют глухонемыми. Вообще я за такую формулировку: оскорбить нельзя, можно оскорбиться. Но слово «глухонемой» кого-то задевает, поэтому лучше говорить «глухой».

Ты говоришь, что изначально хотел делать клуб, чтобы люди приходили и говорили на жестовом языке. И глухие, и слышащие, — все вместе. Насколько одно сообщество принимает другое?

В последнее время мы активно боремся за глухих, чтобы они сами приходили в этот клуб, потому что их сложно куда-то завлечь. На последней встрече было чуть больше глухих. Было много незнакомых лиц, и это хорошо.

Обычно глухие приходят и говорят: а зачем? Для чего собираетесь? Чтобы попрактиковаться с нами? Мы вам что, инструмент для практики?

Мое мнение такое: вы очень отличаетесь друг от друга, поэтому полезно иногда составить свое мнение не на основе слухов, а через общение. Мы устраиваем просмотры фильмов, коротких метров, документалок и их обсуждения. Проводили экскурсии в студии и по Ельцин Центру тоже. Пытаемся привлекать людей.

По сравнению с тем, что было до и после, это прям хорошо. В частности, благодаря курсам жестового меня начали приглашать переводить жестовые песни.

Как на «Ночи Музыки»? [Справка: на последней «Уральской Ночи Музыки» Максим переводил на жестовый язык песни «СмешBand»]

Да. Но переводить песни из «Смешариков» — это был тяжелый труд.

По сути, жестовая песня — это для слышащих. Там есть и текст песни, и музыка, и танцевальная пластика. Если это будет смотреть глухой человек, он увидит только жесты. Музыку, мелодику, звучание он не услышит. Для него это просто красивая картинка.

Недостаточно просто перевести текст так, чтобы глухой это понял. Жестовый язык имеет свою специфику, он больше строится на визуальных образах. Русский язык, например, больше описывающий. На жестовом ты рисуешь руками, а другие языки описывают события абстрактно.

Мне пришлось адаптировать песни обходными путями. Например, «От винта» по тексту невозможно перевести нормально. Я заменил перевод пантомимой и рассказом о приключениях человека, который сидит за штурвалом самолета. Всё. Это достаточно понятно. И по смыслу, и по ритму. Но если переводить дословно текст песни, будет плохо.

Глухим это вообще нужно?

Может быть, у них есть гордость за человека своей культуры, который может выступить перед людьми.

Все равно получается, что эта культура — закрытая.

Мы еще ищем, думаем, пробуем. В Москве тоже долго пытались завлечь глухих, но сейчас у них все идет. Плюс-минус, со скрипом, но даже хорошо идет. В Москве есть ГЭС-2, лаборатории, обсуждения, конференции. Здесь же пока дремучее: «зачем?» Глухие будто не знают, что можно развиваться как личность, общаясь с другими людьми.

Эта проблема глубже, чем кажется на первый взгляд. Все начинается со школы, где постоянно говорят: ты не можешь, тебе незачем, сиди на месте ровно. Мне так же говорили. Я хотел в театре играть, а мне говорят: зачем? Актеры мало зарабатывают. Иди на отделочника или на повара.

Есть устоявшееся мнение, что глухие не могут заниматься теми вещами, которыми занимаются слышащие. Например, говорить по телефону. Хотя сейчас, в 21 веке, по телефону можно вообще не говорить. Можно пользоваться текстовыми сообщениями, и в наше время многие с удовольствием ими пользуются. У меня жена очень не любит говорить по телефону. Хотя я ее прошу: позвони, пожалуйста. Она говорит: «может, лучше напишу?». Что это такое? В чем проблема? По телефону же гораздо быстрее.

Какие у тебя планы? Может быть, есть что-то масштабное?

Нет, масштабные я пока не беру. Я планировал поступать в «Академию нового танца» в этом году. Но жизнь всё перетасовывает постоянно, и я пока что отложу это на потом. Но точно хочу поступать, потому что вижу в этом свой прогресс.

В этом году хочу больше подготовиться: сделать новый спектакль, привести себя в порядок. Имею в виду физическую форму. Танцевать больше. Буду ставить и другие спектакли, не танцевальные. Продолжу вести занятия. Может что-то еще появится — этого я пока не знаю.